О Фонде | Материалы и публикации о безопасности | Мероприятия | СМИ о Фонде | Отчёты | Контакты
23 февраля 2021
23 декабря 2020
20 ноября 2020
24 сентября 2020
17 сентября 2020
10 октября 2019
10 октября 2019
10 октября 2019
9 октября 2019
9 октября 2019
Материалы и публикации о безопасности
Отношение этнической и личной идентичности: пассионарность, ордер и инверсия
Кандидат медицинских наук. Доцент кафедры педагогики и психологии Новосибирского государственного медицинского университета.
Севостьянов Дмитрий Анатольевич
Кандидат медицинских наук. Доцент кафедры педагогики и психологии Новосибирского государственного медицинского университета.
Автор высказывает благодарность доктору исторических наук, академику РАЕН
В.Е. Ларичеву за ценные консультации при подготовке данной работы

1. Актуальность вопросов личностной и этнической идентичности

  Вопросы идентичности в настоящее время занимают все больше места в пределах философского дискурса, что отражает их реальную экзистенциальную значимость. Очевидно, что обострившееся внимание к вопросам идентичности связано со свершившимся уже в общих чертах переходом от традиционного общества к обществу современному. Мы видим радикальные качественные изменения, не имеющими прямого аналога в прошлом. Если в традиционном общественном устройстве индивиду приходилось иметь дело, главным образом, с предрешенной идентичностью, то в настоящее время каждый человек должен сам решать для себя вопросы своей идентификационной принадлежности, если и не с «чистого листа», то, во всяком случае, с гораздо большей степенью самостоятельности и ответственности.
  Ситуация осложняется тем, что, будучи формально свободным в своих идентификационных предпочтениях, человек сталкивается в последнее время с такими формами несвободы, которых традиционное общество не знало и не могло знать. Так, например, пропагандистская машина современного государства способна сильно видоизменять, деформировать и даже заново формировать идентичность субъекта. Такова практика тоталитарных обществ. Но в настоящее время мы видим, что не только воздействие именно тоталитарной пропаганды способно оказывать радикальное воздействие на процессы формирования идентичности. Качественно новая ситуация в данном вопросе связана с реалиями современного информационного общества. Огромный поток информации, обрушивающийся ежедневно на каждого из нас, оказывает несомненное влияние на формирование идентичности, будь то идентичность этническая, индивидуальная или групповая. При этом дело не только и не столько в количестве информации, сколько в ее качестве. Информация, во-первых, стала в значительной мере носить вненациональный характер, что создает совершенно новые условия для формирования этнической идентичности. Информация, во-вторых, стала поступать к индивиду в препарированной форме, «готовая к употреблению». Там, где раньше человек видел «сырую реальность» и делал из увиденного собственные выводы, теперь он получает некоторый готовый информационный препарат от средств массовой информации и вынужден довольствоваться этим.
  Итак, на наших глазах происходят процессы, которым в истории не находится качественного аналога. При этом, однако, эти инновации общественного развития связаны главным образом с динамикой техногенной цивилизации. Динамика эта «налагается» на определенную фазу циклических общественных процессов, которые неоднократно описывались разными авторами: от Н.Я. Данилевского до Арнольда Тойнби, от Освальда Шпенглера до Питирима Сорокина, от Густава Лебона до Л.Н. Гумилева. Поэтому этническая идентичность не может рассматриваться в отрыве от этих фазовых процессов.
  Особое значение вопросы этнической идентичности приобретают в условиях тех неоднозначных процессов, применительно к которым мы сегодня являемся и свидетелями, и участниками: европейские процессы интеграции, одновременно – центробежные процессы и процессы реинтеграции на пространстве бывшего СССР и других многонациональных государств, одновременно – огромные по значимости миграционные процессы, и одновременно – колоссальные изменения трудового рынка и производственной инфраструктуры.
  Но дело не только в новых условиях формирования идентичности. Сама сфера философского знания, которая охватывает своим интересом вопросы идентичности, функционирует в настоящее время также в совершенно новых условиях.
 Эти условия заключаются в том, что в науке происходит стирание междисциплинарных границ, и наиболее интересные исследования можно встретить на «территории», на которую в равной степени могли бы претендовать разные научные дисциплины. В наибольшей мере это касается всех наук о человеке, поскольку нельзя не признать, что возведение междисциплинарных барьеров всегда более или менее искусственно, а здесь – в особенности. От первоначального, когда-то бытовавшего синкретизма, через период междисциплинарной разобщенности человековедение приближается к эпохе синтеза различных областей знания – знания человека о человеке. Интегративные процессы в науке сами по себе являются важнейшим предметом обсуждения, как это показано В.А. Лекторским. В этом отношении территория философской антропологии представляет собой особенно плодотворное поле, поскольку данная наука не может полноценно существовать, не получая положительных данных от других научных дисциплин.
  Вопросы формирования этнической и личной идентичности, а также отношений этих двух форм самоидентификации человека, вопросы национально-государственной идентичности затрагиваются многими дисциплинами и научными направлениями. Это психология личности и социальная психология, это политология и культурология, это этнография и история; это, разумеется, философская антропология. В связи с этим возникает потребность в установлении некоторого категориального конструкта, обеспечивающего такую междисциплинарную связь и одновременно – системный подход в исследованиях идентичности. Такая попытка предпринята на страницах данной работы.

2. Этнос и пассионарность

   Рассматривая этническую идентичность как осознанную принадлежность к этносу, мы волей-неволей должны обратиться к трудам автора, с легкой руки которого понятие «этноса», а также важнейшее в данной области понятие «пассионарности» вошло в научный оборот.
   Понятие этноса, в нынешнем его понимании, и в особенности - понятие пассионарности, введенное в научный категориальный аппарат Л.Н. Гумилевым, вновь и вновь становится объектом исследовательского внимания. При этом мы не можем рассматривать понятия «этнос» и «пассионарность» по отдельности. Эти понятия сопряжены настолько тесно, что, по существу, взаимно дополнительны. Этнос, в понимании Гумилева, не только имеет свойство пассионарности, но и служит той естественной основой, на которой пассионарность действительно может проявляться. С другой стороны, пассионарность составляет динамику состояний этноса; без понимания этой динамики невозможна оценка личной и этнической идентичности.
   Данные понятия, «этнос» и «пассионарность», действительно означают очень много – в устах социолога, или философа, или политолога. Более того, эти слова стали настолько распространенными терминами, что их употребляют в каждом удобном и неудобном случае. В то же время, порой принятие политических решений во многом зависит от того, насколько адекватно понимание этноса или пассионарности тем или иным компетентным лицом. С другой стороны, адекватное понимание этнической идентичности также невозможно без осмысления данных понятий – этноса и пассионарности.
  Вместе с тем, нельзя не отметить, что труды самого Л.Н. Гумилева также часто являются объектом внимания – внимания критического, и, даже при личной благожелательности критиков к самому Гумилеву как к личности, − не всегда сдержанного. Причины этому есть. Сам Лев Николаевич, использовавший в своих трудах спорные научные методы, приводивший зачастую надуманные и даже попросту вымышленные исторические факты, поставил себя в весьма уязвимое положение. Априорно предлагая различные, весьма экстравагантные исторические концепции (например, что монголо-татарского ига просто не было), давая порой пищу националистам крайнего толка, Л.Н. Гумилев создал предпосылки к тому, чтобы официальная историческая наука отвергла его труды in toto. Нападая на методы, которыми пользовался Л.Н. Гумилев (его так называемый гимназический метод), авторы критических статей как бы подразумевают, что и результаты, добытые этими методами, ничего не стоят. Таким образом, критика, которой подвергаются (и очень часто – справедливо) труды Л.Н. Гумилева, бросает зачастую негативный отблеск и на понятие пассионарности, и на понятие этноса. С водой оказывается выплеснут и ребенок.
  В связи с этим, для начала, имеет смысл, не навязывая никому своего мнения, попытаться объяснить свое отношение и к трудам Гумилева, и к критике в его адрес. Сущность вопроса здесь упирается не в содержание трудов Л.Н. Гумилева, и не в форму, в которой он их преподносил, и даже не в тот sui generis научный популизм, который, что греха таить, был в большой мере свойствен покойному автору. Дело в неправильно трактуемой профессиональной идентичности самого Гумилева. Знаменитые деятели отечественной науки, такие, как Я.С. Лурье, Б.А. Рыбаков или Л.С. Клейн, критиковали труды Гумилева, как если бы Гумилев был таким же, как они, ученым. Но ученым – в нынешнем понимании этого слова − Гумилев все-таки не был; и это сказано совершенно не в укор ему. Масштаб личности Гумилева не позволяет причислить его к той или иной общественной группе. Его статус не так легко определить; вернее всего сказать, что он был поэтом (подобно своим именитым родителям – Николаю Гумилеву и Анне Ахматовой), но только поэтом, использующим научные термины; он был поэтом от истории и географии, историко-философским беллетристом. Гумилев двигался не в контексте научного познания, а параллельно ему, в русле собственной, поэтической реальности. Итак, он – поэт. Поэту же простителен (а вернее сказать – присущ) и вымысел, и полет фантазии, запредельный с точки зрения ученого. Поэту свойственно обладать повышенным интуитивным чутьем, угадывать тенденции, раскрывать потаенные смыслы. При этом поэт не лишен, все-таки, способности ошибаться, заблуждаться – и не предвидеть результатов своих заблуждений. Стоит вспомнить о том, что имя Гумилева подняли на щит те «патриоты», которые любят свою страну и ненавидят всех, кто ее населяет. Это, быть может, вовсе не вина, а беда Гумилева. И вот Гумилев описывает такие явления, как пассионарность, и такие объекты, как этнос.
   Можно, конечно, заявить, что Гумилев ученым, дескать, не был, и на этом успокоиться. Но мы не можем заявить, что ни этносов, ни пассионарности просто нет. Не можем мы сослаться и на то, что эти понятия не имеют-де отношения к сфере человеческой идентичности.
  И этносы, и пассионарность существуют, не только как термины, но и как реальные общественно-исторические, философские и психологические явления, и отмахнуться от данного факта невозможно.
   Этнос составляет базу, наличный статус для человеческой идентичности, пассионарность (в самом общем виде) раскрывает ее динамические характеристики.
Каково же действительное значение термина «пассионарность»?
  До настоящего времени под пассионарностью подразумевалась некая способность отдельных индивидуумов и целых общественных групп приобретать некоторое избыточное количество энергии, которая направляется затем в русло социальных отношений. В этом же, все еще загадочном, свойстве принято видеть причину того, что некоторые народы время от времени приходят в активное состояние, становясь, таким образом, двигателями истории. Пассионарность придает личности такие свойства, как подвижничество, страстное напряжение, необузданное хотение.
  Александр Янов ставит вопрос, который не давал покоя многим – и до Гумилева, и после него: «В самом деле, кто и когда объяснил, почему, скажем, дикие и малочисленные кочевники-монголы вдруг ворвались на историческую сцену в XIII веке и ринулись покорять мир, громя по пути богатейшие и культурные цивилизации Китая, Средней Азии, Ближнего Востока и Киевской Руси, – только затем, чтобы несколько столетий спустя тихо сойти с этой сцены, словно их никогда там и не было? А другие кочевники – столь же внезапно возникшие из Аравийской пустыни и на протяжении столетия ставшие владыками полумира, вершителями судеб одной из самых процветающих цивилизаций в истории? Разве не кончилось их фантастическое возвышение таким же, как монгольское, превращением в статистов этой истории? А гунны, появившиеся ниоткуда и рассеявшиеся в никуда? А вечная загадка величия и падения Древнего Рима?» Есть, есть о чем задуматься. И разумеется, Лев Николаевич Гумилев не был первым, кто задумался над этим.
  Теорию эволюции этносов, разработанную Гумилевым, нельзя считать чем-то принципиально новым. Только один пример. В 1912 году, когда Л.Н. Гумилев лишь появился на свет, уже пользовались широкой известностью труды выдающегося французского социолога, психолога и антрополога Густава Лебона; в его книгах мы не встретим «этносов», но встретим «расы» – и буквально в том же значении (поскольку Лебон имел в виду под «расами» не столько антропологические типы в чистом виде, сколько носителей определенной «расовой души»). К теории же пассионарности, во многом предвосхищенной Лебоном (но тоже без употребления этого термина), Гумилев смог прибавить, в теоретическом отношении, очень немного.
  Лебон не может считаться единственным ученым, проложившим путь для поэтического осмысления истории, географии и этнографии, предпринятого впоследствии Гумилевым.
  Константин Фрумкин составил подробнейший перечень имен авторов, которые могли быть (или действительно – были?) учителями и предшественниками Гумилева. Существует много людей, которые писали и говорили – в теоретическом отношении − примерно то же самое, что и Лев Николаевич. Так, например, «пассионарность» оказывается (правда, как мы увидим ниже, только в одном их своих смыслов) чрезвычайно родственным понятием по отношению к харизматичности, описанной Максом Вебером. Повторять же, вслед за Фрумкиным, выполненную им грандиозную работу нет никакой надобности.
  У автора данной статьи отсутствует желание изобличать Гумилева в плагиате. Речь идет не о научных заимствованиях; скорее можно говорить о том, что общий интерес к реально существующей проблеме охватывал и охватывает весьма различные умы – и научного, и поэтического склада. Как бы то ни было, термины «пассионарность» и «этнос» уже прижились, и даже скептики вынуждены признать это, оставляя этим терминам хотя бы и права околонаучных; понятия же, им описываемые, никуда не делись и по сей день. Значимость же понимания этих терминов, в контексте этнической и личной идентичности, не вызывает сомнения.
   Единственное, что Гумилеву реально удалось – это, пользуясь своей грандиозной эрудицией, подкрепить теорию этносов и пассионарности множеством примеров. Но, однако, прочитывая описания всех этих многочисленных примеров, не перестаешь испытывать ощущение, что свидетелем их Гумилев был исключительно сам, один – и отнюдь не в объективной реальности, а только в своей, действительно недюжинной поэтической фантазии.
   Предпринял Гумилев и попытку систематизации личностей по признаку пассионарности – мы еще выясним, насколько она была удачна. Принадлежит Гумилеву также концепция о «космическом» происхождении пассионарности, к чему уместно будет применить высказывание братьев Стругацких: «Не изобретай лишних сущностей без крайней на то необходимости».
  Классификация человеческих типов по признаку пассионарности, которую применил Лев Гумилев, обнаруживает количественный подход к этому понятию. Принадлежность людей к разным типам, в историческом контексте, зависит, по мнению Гумилева, от их уровня пассионарности.
  Следует отметить, что школьный закон диалектики, согласно которому количество, дескать, всегда переходит в качество, сыграл злую шутку со многими исследователями. Да, количество, достигшее определенного порогового уровня, нередко «переходит в качество». Но никакое правило «и наоборот» здесь не действует. Конечно, за изменившимся качеством может стоять постепенное накопление количественных изменений некоего признака. А может быть, и нет. Качественные различия могут и не быть результатом некоторых постепенных количественных накоплений. Отождествление качественных изменений с результатом изменения количественных характеристик некоторого фактора есть заблуждение, которому отдал дань и Гумилев. А это – тот момент, который прямо и непосредственно затрагивает сферу человеческой идентичности.
   Так, с точки зрения Гумилева, различия между ученым (изобретателем, художником, писателем) и полководцем, творящим историю, или пророком, способным ради идеи на самопожертвование и поднимающим за собой массу последователей – прежде всего количественное, и заключается оно в разной выраженности пассионарного напряжения. У первых оно ниже, у вторых, согласно мнению Гумилева, – выше.
   В жизни мы наблюдаем нечто противоположное. Можно, конечно, теоретизировать о том, что если бы в личности Наполеона Бонапарта (Бонапарт упоминается здесь только потому, что он – излюбленный персонаж всех, кто пишет о пассионарности) оказалось несколько менее пассионарного напряжения, то этого все равно было бы достаточно, чтобы он стал бы ученым или писателем. Спросим: стал бы все-таки Наполеон Бонапарт ученым или писателем, если бы пассионарное напряжение у него оказалось чуть меньше того, реального?
  Увы, нет, не стал бы. Вероятнее всего, что Бонапарт остался бы обыкновенным артиллерийским офицером, быть может, немного «странным», и только. Реализовать себя этот исторический деятель мог только так, как это реально получилось – либо никак.
  У Густава Лебона мы находим отнюдь не количественные, а абсолютно и только качественные различия этих двух категорий людей – ученых и изобретателей, с одной стороны, вождей и пророков – с другой: «По призыву какого-то Петра Пустынника миллионы людей устремились на Восток; слава человека, страдающего галлюцинациями, как Магомет, создала силу, необходимую для того, чтобы восторжествовать над старым греко-римским миром; какой-то неизвестный монах Лютер предал Европу огню и крови. Но среди масс может найти лишь слабый отклик голос какого-нибудь Галилея или Ньютона. Гениальные изобретатели ускоряют ход цивилизации. Фанатики и страдающие галлюцинациями творят историю». Уже одно это заставляет взглянуть на эти различия – качественные различия! – совершенно иными глазами.
  Мы не станем здесь рассматривать в деталях всю классификационную схему пассионарных типов по Льву Гумилеву. Она достаточно громоздка. Но, как известно, чтобы узнать качество супа, не обязательно съедать всю кастрюлю. Общие свойства этой классификации таковы: она, во-первых, как уже говорилось, основана на количественном подходе. Второе свойство данной классификации – экзогенный характер ее по отношению к исследуемой личности. Поскольку, в понимании Гумилева, пассионарность суть фактор физический, внешний, то и оценивать его следует извне. В то же время идентичность личности не носит экзогенного характера, а охватывает ряд внутренне присущих данной личности черт.
  Отметив эти свойства данной классификации, посмотрим, что еще было сделано в этом направлении, не только самим Гумилевым, но и его последователями и оппонентами.

3. Особенности этноса как социального явления

   Для того чтобы оценить, насколько фактор пассионарности может считаться внешним и физическим, следует обратиться к тому, как Гумилев понимает сущность этноса, и к какому мнению в этом отношении можем прийти мы сами. Конечно, здесь не будет сказано ничего принципиально нового – критики Гумилева сказали уже достаточно.
   Беда в том, что, много сказав об этносах (и прибегая при этом как к изрядной эрудиции, так и к незаурядной фантазии), Гумилев так и не дал однозначного определения, что же такое этнос. Единственно, о чем Гумилев дает более или менее четкое представление, что этнос лежит на границе биосферы и социосферы и имеет некое особое назначение в строении биосферы Земли.
   Биосфера Земли, действительно, немало претерпевает от проживающих в ней человеческих этносов. И мысль, как это писал Вернадский, действительно стала в результате планетарным (даже геологическим) фактором. И, разумеется, все мы дети биосферы – поскольку мы сами живы, зависим от жизни на Земле и происходим от живых существ в эволюционном плане. Но насколько мы вправе говорить о биологической составляющей этноса как понятия?
    Прежде всего, этнос – понятие сугубо человеческое. Мы можем признать, что среди животных встречаются популяции (и среди людей тоже), встречаются семьи (как и среди людей), группы (среди людей тоже), и даже стада (среди людей тоже – например, «первобытное человеческое стадо»). Но никогда мы не говорим, что в животном мире встречаются этносы. И этническая идентичность также представляется только человеческим качеством. Следовательно, образующим фактором для этноса является то, что составляет differentia specifica человека как социального существа.
  Достаточно подробный обзор подходов к толкованию данного термина представил в свое время Юлиан Бромлей. В первом приближении, его анализ позволяет наполнить понятие этнической идентичности реальным, живым содержанием.
  Прежде всего, он предостерегает от определения понятия «этнос» как «народ», ибо это, в конечном счете, просто перевод термина с одного языка на другой (с греческого на русский), а определение одного термина через другой мало что говорит. Юлиан Бромлей заостряет внимание на том, что понятие «этнос» есть в значительной мере результат противопоставлений одних общностей другим. Он отмечает, что, согласно существующим представлениям об этносе, характерной его чертой является также сравнительная устойчивость. Кроме того, по словам Ю. Бромлея, общепризнанным типичным свойством дифференцирующих признаков этноса служит их наглядность. Ведь выяснение этнических особенностей базируется прежде всего на данных непосредственных наблюдений, при личных контактах людей, принадлежащих к различным этническим общностям. При этом, отмечает Ю. Бромлей, одни авторы а качестве главных признаков этого рода называют язык и культуру; другие добавляют к этому территорию и этническое самосознание; третьи указывают, кроме того, на особенности психического склада; четвертые включают также в число этнических признаков общность происхождения и государственную принадлежность; наконец, некоторые авторы пятые усматривают сущность этноса в особенностях психических стереотипов.
  По мнению самого Ю. Бромлея, сущностные свойства этносов раскрывает сама общественно-историческая практика человечества. Ключом к пониманию сущности этносов Ю. Бромлей полагает миграцию населения: как перемещения целых народов (типа миграций эпохи «великого переселения народов») так и перемещения отдельных этнических групп (и даже отдельных лиц), которые мы наблюдаем сейчас. Общеизвестно, что при переселении группы людей на новое место, не только они сами, но и их потомки в той или иной мере сохраняют свои прежние отличительные, иными словами – этнические свойства. Совокупность этих свойств, обладающих особой устойчивостью, представляет, на взгляд Ю.Бромлея, неотъемлемое ядро этнической общности – этноса в узком смысле этого слова. Те же свойства и элементы этнической общности, которые эта общность утрачивает в результате перемещения, должны быть отнесены к числу необязательных: они представляют как бы внешнюю оболочку этноса-ядра. К этому ядру этнической общности людей Ю. Бромлей относит, прежде всего, групповые особенности их деятельности. Их совокупность и представляет собой культуру в самом широком смысле этого слова.
   Раскрытие роли групповых особенностей деятельности в индивидуальной организации активности индивидуума нам еще предстоит обсудить.
  Расовые же признаки, по убеждению Ю. Бромлея, не могут служить сколько-нибудь существенным этническим признаком, ибо расовое деление человечества, как правило, не совпадает с этническим. Практически не существует «чистых», не смешанных в расовом отношении этносов. Кроме того, нет чётких антропологических границ между смежными этническими общностями, принадлежащими к одной расе. В то же время одним из важнейших свойств этноса выступает эндогамия – то есть заключение браков только в пределах своей этнической группы.
   Необходимо иметь в виду и то, пишет Ю. Бромлей, что в отличие от животных у людей в качестве основного средства передачи опыта выступает такой социальный инструмент, как язык.
   При исследовании этноса как явления и этнической идентичности необходимо понимать, что сущность этноса – это одно, а свойства этноса – нечто совсем другое. Иначе говоря, свойство, являющееся исключительной принадлежностью этноса, определяет его суть; другие же, привходящие свойства, которые, кроме этноса, могут быть присущи и другим общностям людей, интересны только в описательном плане. Мало того, привходящие свойства этноса могут проявляться в нем как правило, чаще всего – а могут в некоторых случаях быть стертыми и не проявляться совсем. Сущностное же, определяющее свойство должно иметь место всюду, где речь идет об этносе и этнической принадлежности.
  Сам Ю. Бромлей определял этнос как «совокупность людей, обладающих общими, относительно стабильными особенностями культуры и соответствующим психическим складом, а также сознанием своего единства и эндогамией». Здесь уже явно соединены вместе и сущностные, и привходящие свойства. Например, эндогамия вовсе не является тем правилом, которое не может нарушаться. Достаточно вспомнить, что в истории немало примеров, когда завоеватели ассимилировались местным населением; при этом этнос завоеванного народа сохранял свою идентичность, чего нельзя сказать про этнос завоевателей.
   Как было показано выше, определение сущности этноса должно исходить из именно человеческих черт, присущих нам как социальным существам.
  Этим специальным отличием выступает то обстоятельство, что человек – единственное существо, которое создало полноценную видовую информационную среду. Человек пополняет ее своими мыслями и действиями в течение жизни, и только в этом, считал В.М. Бехтерев, заключается залог его индивидуального бессмертия. Человек разумен лишь постольку, поскольку он обитает в пределах этой среды. Будучи изолирован от нее с раннего детства или с рождения, человек либо погибает, либо превращается в дикого зверя (ситуация реального, а не книжного, Тарзана или Маугли). Будучи надолго изолирован от этой среды в зрелые годы, человек лишь в исключительных случаях способен сохранить рассудок (именно поэтому одиночное заключение считается жестоким и бесчеловечным наказанием).
  Однако понятно, что только в отдельных своих аспектах, в сравнительно ничтожной части своей, эта социальная информационная среда является именно видовым, общечеловеческим достоянием. Даже и сейчас, когда говорят об «общечеловеческих ценностях», чаще всего имеют в виду ценности только ограниченной части человечества, например, европейско-американской цивилизации. Едва ли индейцы, доныне живущие в верховьях Амазонки, или племенные вожди Чада имеют какое-то представление об «общечеловеческих ценностях».
  Люди живут группами, внутри каждой из которых социальная информационная среда более или менее однородна. Именно эти группы и можно назвать этносами. Этнос «подпитывает» своих членов этой сравнительно однородной информацией, давая им самое главное – возможность быть разумными людьми. Люди сами, в свою очередь, подпитывают свой этнос новой информацией, создаваемой внутри этноса и адаптируемой извне, из других этносов. Этническая идентичность значит (вернее – безусловно значила до недавнего времени) для людей, составляющих этнос, все или почти все. Именно этим объясняется и эндогамия – нежелание принимать в свою среду чужака. Именно это и служит основанием для противопоставления своего этноса чужим.
  Космополитизм – на момент, когда этот термин стал модным – был достаточно надуманным понятием. Да, человек и в позапрошлом веке мог путешествовать по маленькой уютной Европе и ощущать себя «гражданином мира», но можно поручиться, что среди аборигенов Австралии или Новой Гвинеи он это чувство моментально бы утратил, ощутив себя чужаком, изгоем, а то и просто потенциальным обедом. Феноменологическое поле индивидуума (человека, а не животного) в значительной мере обусловлено социальной информационной средой. В нее, в эту среду, входит и язык – язык вообще, а не язык конкретный (конкретный язык – русский или африкаанс – входит тоже, но как соподчиненное явление, поскольку языки не изолированы друг от друга, они образуют языковые семьи и группы, выходящие за пределы этноса, а многие люди являются полиглотами). В эту среду входит и национальная и расовая принадлежность – но тоже как соподчиненное явление, поскольку и она является частью все того же информационного поля этноса. В эту среду входит и ландшафт – поскольку он также, будучи воспринят, служит материалом, заполняющим этническое информационное поле. Относительная же значимость этих составляющих в информационном поле этноса может быть различной. Так, например, цыгане живут с русскими (и с многими другими народами) в одних и тех же ландшафтах, оставаясь при этом цыганами. Велико ли воздействие ландшафтов на их этническое самосознание? И сравнимо ли оно с влиянием ландшафта на самосознание не кочевых, а оседлых этносов?
  С тех пор, как люди овладели грамотой (даже в самой примитивной, идеографической ее форме, в виде рисуночного письма), содержание информационного поля этноса перестало храниться только и непосредственно в головах людей. С тех же пор, как средства сообщения и коммуникации стали расти и развиваться, межэтнические границы становятся все более зыбкими. Космополитизм все-таки становится реальностью – очень медленно, но становится. Это не значит, что этносов уже нет, но определенно означает весьма серьезный, качественно новый этап в их существовании – в бытии этносов в целом, как явления. Поэтому к декларациям о том, что этнос имеет строго определенный, отмеренный ему срок жизни (по Гумилеву – 1200-1500 лет), следует относиться сдержанно.
  Конечно, каждому этносу присуща определенная динамика его земного бытия. Ключом к пониманию этой динамики и является понятие «пассионарность». Какое же реальное психологическое наполнение имеет это понятие?
  Прежде всего, следует отметить, что в общем, едином слове «пассионарность» спрятано, на самом деле, не одно понятие. Минимум, их два.
 Во-первых, это (буквально) то, что принято называть харизматичностью. Это касается свойств отдельных личностей, которые «движут историей». Назовем это пассионарностью первого типа, или личной пассионарностью. Она затрагивает гораздо больше личную, а не этническую идентичность.
  Во-вторых, это – свойство народов (этносов) проявлять большую или меньшую социальную активность (как вышеупомянутые гунны и или монголы), неодинаковую в разные периоды существования этноса. Это уже не свойство отдельной личности, а свойство этноса как такового. Назовем это пассионарностью второго типа. Такая пассионарность и составляет динамическую характеристику, присущую этнической идентичности.
  Рассмотрим теперь природу харизматичности. Анализ харизматичности приводит нас к необходимости вспомнить еще одно ключевое понятие – инстинкт; как будет показано далее, эти два понятия находятся в тесной взаимосвязи, образуя основу для понимания этнической идентичности.

4. Роль инстинктивного поведения в этнической идентичности

  Многие авторы – и Лев Гумилев в том числе – много и охотно рассуждают о роли инстинкта в человеческом поведении. Обыкновенно при этом не различаются понятия «инстинкт», «влечение» и «мотивация». Будем рассматривать инстинкт у человека в таком же разрезе, как обыкновенно принято понимать его у животных: инстинкт – это жесткая, несменяемая поведенческая программа, существующая вместе с биологическим видом и исчезающая вместе с ним. Именно такое понимание инстинкта можно встретить в классических трудах Л.С. Выготского.
  Одно из важнейших качеств инстинкта – это его ригидность. Инстинктивное поведение эволюционно вырабатывалось под влиянием отбора в условиях воздействия определенных внешних факторов. Если эти факторы уже перестали действовать, а биологический вид, которому присущ данный инстинкт, продолжает существовать – инстинктивное поведение утрачивает свой адаптивный характер, становится вопиюще нелепым и ненужным, а порой даже губительным. Наличная ситуация может послужить пусковым механизмом для реализации инстинктивной реакции, но нередко далее уже не способна управлять ею. В результате очень часто инстинктивная реакция, защитная по своему изначальному смыслу, становится фатальной для организма животного.
  Такое превращение защитной поведенческой реакции в ее противоположность составляет частное проявление универсального механизма, который получил название инверсии. Инверсия противостоит ордеру – первоначальному, исходному порядку отношений. Так, например, ордер составляет основу соподчиненных отношений в любой иерархической системе. Инверсия же, например, означает ситуацию, когда нижележащий уровень иерархии приобретает главенствующие свойства по отношению к вышележащему ее уровню (причем вышележащий уровень все равно остается вышележащим). В инстинктивном поведении животных механизмы инверсии встречаются достаточно часто. Встречаются они, как будет показано ниже, и в структуре человеческой активности.
  Если же всерьез говорить об инстинктивном поведении человека, то мы столкнемся с одним «основным инстинктом» − подражательным. Таким образом, особенность человеческих инстинктов заключается в том, что инстинкты эти сохраняют только форму; содержательная же часть поведения в этом случае полностью подражательна.
  Это обстоятельство ограждает человека от ситуации, в которой обстоятельства упразднили позитивную роль инстинкта, и он тем самым претерпел инверсию – просто потому, что наполнение инстинктивного поведения все новым содержанием, почерпнутым в ходе подражательной практики, придает инстинкту недостающую ему гибкость. Ограждает, впрочем, лишь до известной меры – ибо, как показывают работы многих социальных психологов, подражательные реакции порождают конформизм, который искажает реальность в феноменологическом поле индивидуума. К тому же в поведении человека инверсии представлены чрезвычайно широко – но только они охватывают в основном такие аспекты поведения, которые не принято относить к сфере действия инстинктов.
  Человек просто вынужден подражать, чтобы пользоваться информационным полем своего этноса (а теперь – в большой мере и всего человечества); подавляющая часть информации, которой насыщен наш мозг, является заимствованной. Заимствована она не откуда-нибудь, а, по большей части, из источников в пределах своего этноса (если только это не космополитическая информация, приобретенная из внеэтнических источников – такой информации становится все больше). Иными словами, реализация этнической идентичности происходит, главным образом, через посредство подражания. Человек, лишенный возможности подражать себе подобным, неразумен. Это приводит нас к парадоксальному афоризму: разум не в головах, а между ними.
  Но для подражания нужен объект, образец. Вот почему, как заметил еще Лебон, в толпе, в обществе себе подобных человек пребывает в состоянии «выжидательного внимания». Впоследствии этот факт нашел подтверждение в многочисленных экспериментах Стенли Милграма, Филиппа Зимбардо, Соломона Аша и других социальных психологов, которые, в числе прочего, изучали и негативные последствия подражательных реакций, связанные с конформизмом и подчинением авторитету.
  Подражание – опять-таки на инстинктивном уровне – происходит в отношении действий и эмоциональных состояний наиболее доминантной особи в популяции. Именно это свойство – быть, или, по крайней мере, выглядеть доминантной особью – и приобрело, применительно к человеку, наименование «харизматичности». Согласимся, что харизматичность – или, в этом понимании, «пассионарность» отдельной личности не состоит ни в каких количественных отношениях с сущностными свойствами ученых, поэтов, художников, пополняющих информационное поле этноса либо всего человечества в целом. Эти два свойства лежат в совершенно разных плоскостях.
  Иное дело – пассионарность второго типа, пассионарность, как способность массы к социальному движению. В данном случае мы имеем дело с совершенно иным феноменом, не имеющим с харизматичностью ничего общего. Его следует рассмотреть подробнее.

5. Пассионарность как способность к социальной активности

  Изучение психологической природы пассионарности проводилось и другими исследователями, кроме Гумилева, и при его жизни, и после его кончины. Разумеется, эти работы очень разнятся и по подходу, и по качеству.
  Позднейшие психологические интерпретации пассионарности сводятся к стремлению связать понятие «пассионарность» с ныне действующим психологическим категориальным аппаратом, а также применить для диагностики пассионарности у каждого конкретного лица существующие и давно внедренные в практику тестовые методики.
  Восторженным (хотя и довольно малограмотным) сторонником Гумилева является кемеровчанин Ярослав Богданов. «Представляется, − пишет Я.В. Богданов, − что методом социологических опросов по специальным методикам (например, по Личко, Леонгарду, MMPI и др.) можно установить уровни пассионарного напряжения в разных регионах страны, в разных возрастных и этнических группах».
  Такой подход приводит опять-таки к количественному, во-первых, и к внешнему, во-вторых, измерению (и определению) пассионарности. В каждом из этих тестов человеческая личность предстает как некая многоосевая конструкция, наподобие розы ветров; по каждой оси координат откладывается выраженность той или иной акцентуации. Оценка сущности пассионарности ограничивается внешними проявлениями ее, систематизированными, так или иначе, в формальном отношении. Пассионарность же выступает как результат равнодействующей нескольких известных уже акцентуаций личности.
  М.И. Коваленко представляет достаточно подробное обсуждение понятия «пассионарность», причем заявляет следующее: «Без каких-либо предварительных разъяснений автором пассионарной теории этногенеза предлагается не что иное, как новая психодинамическая теория личности, точнее – типология характера. Причем речь идет о важнейшей акцентуации характера, по мнению автора, определяющей ход мировой истории, чего все предыдущие исследователи не заметили!». Таким образом, к тем перечням акцентуаций характера, которые предлагали разные авторы (К. Леонгард, А.Е. Личко и другие), добавляется еще одна акуцентуация – пассионарная. А акцентуация эта может быть выражена в большей или меньшей степени. Из многоосевой конструкции (как это следовало бы из предложений Я.В. Богданова), пассионарность снова превращается в конструкцию одноосевую. И только. Пассионарность снова рассматривается только извне, с позиции стороннего наблюдателя; о внутренней сущности данного явления не сказано ни слова. А ведь без объяснения этой внутренней сущности мы обречены на бесконечный спор о словах.
  Встречаются совсем немудреные позиции; так, например, кандидат педагогических наук И.С. Зимина попросту пишет: «Совокупность качеств личности, обеспечивающих активную жизненную позицию человека, мы назвали пассионарностью», и далее рассуждает на тему о том, каким образом эту пассионарность можно (и нужно) развивать средствами педагогики; при этом она еще выделяет пассионарность этнографическую, социальную, психологическую, биологическую и, наконец, педагогическую. Вслед за Гумилевым, И.С. Зимина указывает, что пассионарии – это особи энергоизбыточного типа, обладающие врожденной способностью абсорбировать из внешней среды энергии больше, чем это требуется только для личного и видового самосохранения, и выдавать эту энергию в виде целенаправленной работы по видоизменению окружающей их среды.
    Энергоизбыточность пассионариев – вопрос спорный. Дело ведь не в количестве «абсорбированной» энергии, а в ее направленности. Энергия может затрачиваться на то, что делает bonus pater familiaris; энергия может расходоваться вхолостую, если человек страдает навязчивыми состояниями; она может быть направлена на проведение в жизнь некоторой большой идеи, а может – на самоутверждение в бандитской шайке. При этом только направленная в «приемлемое» для нас русло энергия будет удостоена нашего благожелательного внимания. Другие виды энергозатрат приниматься в расчет не будут, и носители этой энергии – в нашем понимании – пассионариями не станут.
   Кроме того, возникает вопрос: что это за энергия? Если не связываться с оккультно-мистическими силами и «космическими излучениями», которых никто до сего дня не смог ни зафиксировать, ни измерить, то энергия, которой довольствуется человек – это, в основном, химическая энергия пищевых продуктов. И мы неизбежно приходим к абсурдной мысли о том, что пассионарий съедает больше, чем другие, что он суть некоторый фантастический обжора, – или же мы совершенно отрываем понятие «энергия» от его первоначального физического смысла.
  Свести пассионарность к силе, подвижности и уравновешенности нервных процессов также не получается. Совершенно непонятно, почему один холерик может считаться пассионарием, а другой, столь же выраженный – нет.
   Выше уже была обозначена позиция Ю. Бромлея, согласно которой особенности каждого отдельного этноса в значительной мере определяются общими особенностями деятельности людей, составляющих данный этнос. Деятельность же человека строится как на социальных, так и на биологических основах; последние, однако, также приобретают социальный смысл. Поэтому, обращаясь к анализу человеческой деятельности, приходится апеллировать к более широкому понятию – такому, как активность. Ключ к пониманию пассионарности и ее отношений к этносу дают труды выдающегося отечественного психофизиолога и биомеханика Н.А. Бернштейна.
  Исследования физиологии человека, пусть даже и физиологии человеческой активности, традиционно рассматривались отдельно от функций человека как социального существа. Однако труды Н.А. Бернштейна позволяют преодолеть эту досадную междисциплинарную разобщенность.

6. Структурный анализ моторики как ключ к пониманию этнической идентичности

  Человек в целом рассматривается нами как открытая иерархическая система. В структуре человеческой личности, человеческой индивидуальности мы находим иерархию – и не одну. Иерархия есть порядок, который позволяет получить точку опоры в структурных исследованиях активности человека, наделенного той или иной формой личной и этнической идентичности. Так, Н.А. Бернштейн представил человеческую активность как иерархическую систему из относительно самостоятельных, но соподчиненных уровней моторного построения. С точки зрения Н.А. Бернштейна, вся активность человека – начиная от дрожания от холода и заканчивая сложнейшими операциями с символами, - представлена пятью основными моторными уровнями: А, В, С, D, E.
А – уровень палеокинетических регуляций, обеспечивающий поддержание тонуса (сократительной готовности) мышц.
В – уровень синергий и штаммов, осуществляющий синхронное и одновременное сокращение мышц и мышечных групп, а также ритмические, повторяющиеся движения.
С – уровень пространственного поля, обеспечивающий передвижение в пространстве (все богатство локомоций), а также подражательные движения.
D – уровень предметных действий, который обеспечивает деятельность с орудиями труда.
Е – высший корковый уровень, обеспечивающий операции с символами.
  Каждый уровень имеет свое эволюционное происхождение – чем выше в иерархии располагается уровень, тем он эволюционно моложе. Уровни эти – не условность, поскольку каждый из них обслуживается определенной структурой в центральной нервной системе. При выпадении (разрушении, заболевании) каждой нервной структуры страдает и функция соответствующего ей уровня, что давно и хорошо известно в клинике нервных болезней. Самый молодой уровень – символический уровень Е; его обслуживает кора лобных долей головного мозга. Этот уровень, а также уровень предметных действий D, в отличие от нижележащих уровней, суть чисто человеческое приобретение.
  Каждый уровень моторного построения обладает собственным содержанием. Так, уровень А обеспечивает распределении тонуса в пределах сегментарно построенного тела (самая древняя, исходная структура человеческого тела построена по сегментарному принципу). Уровень В содержит информацию о моторных автоматизмах и пластических особенностях движений. Уровень С хранит сведения о локомоторном опыте субъекта. Уровень D есть хранилище сложных, многоступенчатых трудовых навыков. Наконец, уровень Е есть своего рода хранилище символов.
  Все перечисленное составляет совокупность всей информации, являющейся основой не только для личной, но и для этнической идентичности. Ибо идентичность эта определяется степенью общности данной информации у индивидуумов в пределах одного этноса. Следует особо подчеркнуть, что речь идет именно об известной общности содержания всех уровней, а не только, скажем, об общности символов. Особенности символов способны, в рамках инверсии, проявляться косвенным образом в содержании низших уровней моторного построения. На этом феномене, применительно к особенностям индивидуума, базируются, в частности, все методы графической проективной диагностики в психологии, которые получили широкое распространение (например, графический метод психодиагностики Е. Мира-и-Лопес).

7. Принципы моторной организации и характер инверсий

  Система уровней моторного построения, как и всякая иерархическая система, строится исходя из определенных принципов. Знание этих принципов необходимо для адекватного понимания сущности инверсивных отношений, и для их описания следует сделать специальное отступление.
  В формировании иерархических отношений в структуре активности человека проявляется реализация следующих принципов:
1. Хронологический принцип. Одна подструктура появляется хронологически позже другой, является (в отногенетическом или филогенетическом плане) более молодой и, таким образом, в большей мере ориентирована на решение ныне стоящих перед личностью, актуальных задач. При этом подструктуры могут иметь связь по происхождению (то есть одна может происходить от другой), но возможно, что такая связь и не прослеживается.
2. Территориальный принцип. Различные подструктуры иерархической системы (безотносительно к хронологии их появления и к их генетическому происхождению) имеют различные по своей значимости сферы влияния, и иерархические отношения определяются этой неодинаковой значимостью. Та подструктура, сфера влияния которой больше, занимает тогда в иерархии более видное место.
3. Генетический принцип. Одна подструктура (более старая, сформированная в более ранний период онтогенеза) порождает другую подструктуру (онтогенетически более молодую). Таким образом, более молодая подструктура иерархически надстраивается над более старой; таких последовательных надстроек может быть несколько. Генетический принцип подразумевает наличие хронологического принципа, но не подменяет его, ибо подструктуры, хронологически возникшие в разное время, могут и не иметь между собой генетической связи.
4. Содержательный принцип. Речь идет о влиянии одной подструктуры на другую, посредством определенного содержания, безотносительно к наличию генетической связи между ними. Иначе говоря, каждая структура наделена определенным содержанием, несет в себе определенную информацию о двигательных возможностях человека. При этом содержание одной структуры (например, вышележащей) оказывает влияние на содержание другой структуры (нижележащей). Возможно, и наоборот.
5. Функциональный принцип. Одни подструктуры осуществляют управляющие функции, другие выступают в амплуа управляемых (исполнителей). При этом управляющая подструктура может не иметь никакого влияния на содержание нижележащих подструктур в иерархии, а только лишь на формы деятельности. В целом, это напоминает отношения начальника и подчиненного; подчиненный – специалист в какой-то конкретной области, в которой начальник, профессиональный администратор, совсем не разбирается. Однако это не означает, что начальник не может руководить – и порой эффективно руководить – своим подчиненным.
6. Таксономический принцип. Одни подструктуры отражают обобщение более высокого порядка, чем другие, и поэтому занимают более высокую иерархическую позицию. Например, одна подструктура (высшая) представляет собой заключенный в некоторую классификацию тип, вторая (средняя) род, третья – низшая – вид.
7. Морфологический принцип. Применим в том случае, когда подструктуры, составляющие иерархию, имеют не только отвлеченный характер, но и имеют некоторое вещественное выражение, реально выстроенное в иерархическом порядке, причем все иерархические уровни вместе образуют единую, неразъемную, конъюнктивную конструкцию, как целое, объединяющее в себе отдельные составные части. Так, этажи в здании составляют иерархию, построенную, кроме прочего, и на морфологическом принципе. В то же время игрушечный домик из кубиков, хотя тоже имеет много этажей, не содержит иерархию, основанную на морфологическом принципе: он не образует неразъемной конструкции, наоборот, конструкция его дизъюнктивная.
   Мы вправе говорить об иерархических отношениях в активности человека постольку, поскольку нарастание сложности моторных актов тесно связано с усложнением и эволюционной перестройкой обеспечивающего их управляющего органа.
  Между тем, мы уже знаем, что далеко не все феномены человеческого поведения вписываются в идеальную, соподчиненную иерархическую схему. Нередко, словно издеваясь над исследователем, который видит перед собой только традиционные иерархические отношения (ордер) и не видит всего остального, человек-испытуемый, человек – объект наблюдения, человек – член этноса проявляет активность, структурированную по некоторому обратному, перевернутому принципу. Ниже еще будут приведены многочисленные примеры подобного рода «несообразностей», которые совокупно образуют некоторую параллельную реальность внутри феномена активности человека. Такой вариант активности, в противоположность традиционно понимаемым иерархическим отношениям моторных структур, демонстрирует инверсивные их отношения.
  Каковы же, в свете сказанного, возможности реализации инверсивных отношений в активности человека?
  Перечисленные выше семь принципов не могут считаться исчерпывающим перечнем; разумеется, возможны и другие подходы и взгляды на иерархические отношения в архитектуре активности человека. Однако с технической стороны данный перечень принципов может служить для понимания сути иерархических и инверсивных отношений в активности человека.
  Возможности инверсивных отношений в иерархических структурах человеческой активности прямо зависят от того, на основе какого принципа (или каких принципов, если одновременно их задействовано несколько) построена та или иная иерархия.
  Так, иерархия, построенная по хронологическому принципу, по понятным причинам не может быть инвертирована. В любом случае вектор иерархических отношений останется неизменным, поскольку время не может пойти вспять. Если в действительности одно событие следует за другим, изменить что-либо в этом отношении невозможно, пока мы остаемся в пределах одной физической системы координат.
  Генетическая иерархия также не подразумевает в этом отношении никаких вариантов. Происхождение одной структуры от другой, как правило, не может быть обратимым, если только речь не идет об элементарных биологических структурах.
   Наконец, и морфологический принцип в построении иерархии тоже не предусматривает возможности инверсий; в вышеприведенном примере этажи здания, если это не «здание» из кубиков, не могут произвольно меняться местами.
  Иное дело содержательный и функциональный принципы иерархии. Здесь на место логики свершившихся фактов приходит логика текучих функций. В результате, несмотря на первоначально существующие иерархические отношения, возможна ситуация, при которой нижележащая в иерархии подструктура получает, при определенных условиях, главенствующее положение.
  Что касается территориального иерархического принципа, то и он способен подвергаться инверсии, просто потому, что территориальный принцип основан не на качественном, а на количественном соотношении подструктур: то, что сегодня больше, завтра способно уменьшиться. Дело в том, что территориальная иерархия отражает, в общем виде, потенциальные, а не реальные отношения подструктур. Если у большинства индивидуумов одна подструктура представляет большее значение, нежели другая (и это положение, характерное для большинства, мы принимаем за норму), то у меньшинства все может быть совсем наоборот.
  Таксономический принцип иерархии становится очевидным постольку, поскольку те или иные подструктуры активности подвергаются осмыслению и систематизации. Он строится по тому же принципу, по которому, как указывал А.Ф. Лосев, строится полная последовательность: семема–ноэма–идея. Иными словами, мы наблюдаем здесь восхождение от частного к общему, еще выше – к всеобщему. Естественно поэтому, что этот принцип никакой возможности для инверсий не предусматривает: высший уровень в иерархии потому и стал высшим, поскольку он составляет единство высшего порядка. Общее не становится на место частного, всеобщее – на место общего.
  Если иерархические отношения строятся только на содержательном или функциональном принципе либо же на двух этих принципах одновременно, то в этом случае инверсивные отношения основаны на полной взаимозаменяемости подструктур. Практически, мы в такой ситуации не можем говорить о полноценных инверсивных отношениях, а только о транзитивности структурных связей. Вектор иерархических отношений просто меняет направление на противоположное. Обратимся к примеру иерархических отношений в организации. Если подчиненный и начальник поменялись местами, то инверсии, по существу, не произошло. Произошла замена кадров, и тем самым обыкновенные, традиционные иерархические отношения, свойственные ордеру, все равно сохраняется. Исходя из этого, требуются специальные основания, чтобы мы имели право говорить именно об инверсии, а не просто об определенном варианте иерархических отношений. Основания эти могут быть такими:
• Инверсия означает обращение первичной, урожденной иерархии. Другими словами, инверсия возникает после того, как сформировались определенные, вполне закономерные иерархические отношения. Иерархия в данном случае составляет всеобщий исходный статус, инверсия – позднейшие, причем вовсе не всегда обязательные, отступления от него. В этом случае в иерархических отношениях не задействован хронологический принцип, поскольку и вышележащие, и нижележащие структуры не различаются по времени возникновения. Но временной фактор все-таки имеет значение, как «срок давности» существование иерархической системы в ее исходном виде. И/или:
• Инверсия означает исключение, в то время как «обычные» иерархические отношения составляют правило. Иными словами, в данном контингенте или в генеральной совокупности обладатели традиционных иерархических отношений составляют статистически достоверное большинство.
  Если иерархические отношения строятся на одном только территориальном принципе, то в каждый конкретный момент времени практически единственное основание говорить об инверсии – это только что описанная последняя ситуация, когда исходными иерархическими отношениями располагает большинство, инверсия же является достоянием меньшинства. Как только инверсия станет, наоборот, достоянием большинства, ордер и инверсия поменяются местами. Если же рассматривать систему в пределах ее собственной истории, то есть как объект, длительно существующий во времени, то прежде существовавшие (быть может, с момента возникновения данной системы) отношения могут обозначаться как изначально понимаемые иерархические (ордер), а все перемены, произошедшие после, означают инверсию.
  Другими словами, применительно к таким случаям, мы зачастую вообще не вправе говорить о какой-либо инверсии. Мы видим просто иное содержательное наполнение традиционных иерархических отношений (т.е. ордера) – и не более того. Речь об инверсии заходит только тогда, когда мы сравниваем индивидов между собой, или же сравниваем настоящее и прошлое одного и того же индивида.
  Совершенно иная ситуация складывается тогда, когда иерархия строится сразу по нескольким принципам, причем одни действующие принципы допускают инверсивные отношения, а другие – нет. При этом подверженные инверсии принципы позволяют совершать само инверсивное действие, а принципы, не подверженные инверсии, создают для этой самой инверсии sui generis точку опоры. Например, в сочетании выступают генетический и функциональный принципы иерархии. В этом случае генетический принцип в любом случае оставляет иерархические отношения незыблемыми. Но в функциональном отношении подструктура, которая является генетически более древним образованием и потому уступает по актуальности и сиюминутной эффективности более новой подструктуре, выступает, тем не менее, как руководящая инстанция. Обратимся снова, в качестве примера, к отношениям между людьми. Например, отец и сын, конечно, связаны генетическим принципом иерархии. В традиционных культурах сын всегда подчиняется отцу. Иначе говоря, генетический принцип дополняется принципом функциональным. Отец, на основании своего отцовства, вправе принимать решения, которые сын обязан выполнить. Генетический принцип незыблем и никакой инверсии не подвержен. Но на функциональный принцип это не распространяется. Сын может, в принципе, «взбунтоваться» и перестать подчиняться отцу, а отец согласиться с этим новым положением дел. Тогда мы, несомненно, имеем дело с инверсией: отец теперь подчиняется сыну. В отношениях отцовства (генетический принцип) инверсия имеет точку опоры: только благодаря наличию незыблемого генетического принципа мы можем говорить об инверсии. Если бы мы имели дело просто с двумя людьми, не состоящими в родстве, но подчиненными друг другу в рамках одного только функционального принципа (например, по службе), и если бы в отношениях подчинения они точно так же поменялись бы местами, говорить об инверсии было бы куда меньше оснований.
  Принципы иерархического соподчинения уровней моторного построения, описанные Н.А. Бернштейном и определяющие характер содержания иерархической системы, полностью укладываются в приведенную выше общую схему иерархических отношений. Конкретно:
1. Хронологический принцип находит свое выражение в том, что вышестоящие уровни моторного построения являются, в общем и в целом, более молодыми по отношению к нижестоящим уровням моторного построения.
2. Территориальный принцип выражается в том, что каждый из иерархических уровней (уровней моторного построения) имеет собственный набор двигательных актов, в котором он является ведущим; при этом чем выше располагается данный уровень, тем принципиально большее количество двигательных актов он способен охватывать (то есть, в общем объеме двигательных актов, имеет большие территориальные «владения»).
3. Генетический принцип проявляется в том, что вышестоящие уровни моторного построения морфологически надстраиваются над нижестоящими, используя их в качестве необходимого фундамента, используя их проводящие пути.
4. Содержательный принцип реализуется постольку, поскольку каждый из уровней имеет собственное, прижизненно накопленное содержание; при этом в процессе автоматизации двигательных навыков содержание нижестоящих уровней складывается из постоянно поступающих моторных автоматизмов, которые поступают к ним от вышележащих уровней моторного построения.
5. Функциональный принцип отражается в том обстоятельстве, что вышележащий уровень моторного построения, высший из задействованных в данном моторном акте, осознается и обеспечивает, в пределах ордера, руководство деятельностью нижележащих уровней моторного построения, роль которых в данном случае – чисто служебная.
6. Таксономический принцип в данном случае подразумевает, что движения высших уровней моторного построения составляют высшее смысловое единство по отношению к движениям нижележащих уровней. Если выделить в каком-то одном движении, которым руководит высший уровень, одни только фоновые компоненты, обеспечиваемые уровнями низшими, то обнаружится, что сами по себе они совершенно бессмысленны. Смыслом их наделяет высший уровень, подобно тому, как в кукольном спектакле Образцова библейский Бог вдыхает жизнь в бессмысленное и неодушевленное глиняное тело Адама.
7. Наконец, морфологический принцип состоит в том, что в центральной нервной системе имеются реальные, а не гипотетические, структуры, которые действительно надстроены одна над другой еще в ходе эволюционного развития; разумеется, эти структуры никак не могут сдвинуться со своего места или поменяться местами друг с другом.
  Итак, максимально расширив понятие «моторики», мы вправе охватить им всю деятельность человека, в том числе, и деятельность предметную (с орудиями труда), и деятельность социальную, и даже деятельность мыслительную. Хотя бы просто потому, что никакого иного инструмента, кроме собственной центральной нервной системы, человек приложить к этой деятельности все равно не может. Ибо, даже в наш век электроники, машину, имеющую права и функции человеческого субъекта, пока не сконструировали.

8. Личная пассионарность как функция индивидуальных моторных профилей

  Система Н.А. Бернштейна позволяет раскрыть отношения этноса и пассионарности, а также личной и этнической идентичности, но только в том случае, если к отношениям ордера, присущим иерархической системе уровней моторного построения Н.А. Бернштейна, будет добавлена система инверсивных связей.
  Общее правило энцефализации гласит: чем моложе моторный уровень, тем большее место занимает он в деятельности живого существа. Вот почему по развитию низших уровней мы безнадежно отстали от животных: нам не опередить гепарда (или просто зайца) – в быстроте, обезьяну – в ловкости, медведя – в силе. Зато высшие уровни с лихвой компенсируют нам это отставание. Основная тенденция, таким образом, заключается в том, чтобы высший уровень – символический – захватил бы в деятельности человека возможно большие полномочия.
  Итак, моторика каждого человека строится из пяти главных уровней. Но в индивидуальном отношении эти уровни представлены по-разному. У некоторых индивидуумов, полагал Бернштейн, преобладает развитие одних уровней, у некоторых – более развиты другие. От этого зависят, например, профессиональные показания. Моторика человека составляет как бы лестницу из уровней моторного построения, но в этой лестнице, фигурально выражаясь, все ступени разной высоты. И у разных людей высота одноименных ступеней – тоже разная. Например, один человек является великолепным танцором, когда речь идет о западном, локомоторном танце (уровень С), другой демонстрирует гораздо лучшие способности в танце восточном, пластическом (уровень В). Наконец, некто третий является «мастером на все руки», отлично работает с инструментами, с орудиями труда (уровень D); но как танцор не выдерживает никакой критики – отдавит все ноги и пороняет все стулья. У каждого имеется свой, индивидуальный моторный профиль. Нет нужды говорить о том, что приведенные здесь примеры – схематичны и предельно упрощены.
  Кстати сказать, предположение Бернштейна о наличии индивидуальных моторных профилей не осталось только на гипотетическом уровне; подтверждение тому, в специально проведенном исследовании, недавно представили отечественные авторы Н.Е. Коренкова и Ю.Н. Олейник.
  Некоторые люди показывают наибольшую активность и наибольшие способности в манипулировании символами (уровень Е), а не вещами (уровень D). У них уровень Е является не только формально высшим – он занимает в структуре их активности самое заметное место; если и их моторный профиль представить в виде лестницы, то ступенька, обозначающая уровень Е, будет в этом профиле не просто верхней, но еще и – сравнительно с другими ступеньками – наиболее высокой. Люди, имеющие такую особенность, встраиваются в ту биологическую закономерность, которая показывает, что наиболее молодой моторный уровень должен доминировать. Они поэтому – доминантные особи, и по элементарным биологическим причинам они становятся объектом обожания, подражания и обожествления. На них направлен подражательный инстинкт массы. Они – харизматические лидеры, или пассионарии (т.е. обнаруживают пассионарность первого типа).
  Конечно, пассионарии первого типа не обладают монополией на то, чтобы быть объектом подражания. Подражают все и всем, но, разумеется, в разной мере; каждый ребенок находит ближайший объект для подражания в собственных родителях, в сверстниках, наконец, в литературных персонажах и киногероях. Но у пассионариев первого типа способность быть объектом подражания приобретает качественно новую величину.
   Нужно сделать существенное замечание. Не всякий человек такого типа может претендовать на харизматичность. И вот почему.
  Уровень моторного построения, помимо количественной своей стороны, имеет сторону качественную. Иначе говоря, как уже было указано выше, каждый из уровней моторного построения обладает собственным, индивидуальным содержанием − оно-то и обеспечивает, среди прочего, уникальность личности, ее идентичность. Содержание это – моторные автоматизмы в низших уровнях или те или другие символы – в уровне высшем. При этом, некоторые из частей такого содержания являются достоянием огромного числа людей (в пределах этноса – поскольку этнос есть единое информационное поле). Другие части этого содержания являются достоянием немногих – или только одной-единственной личности.
  Таким образом, уровень Е не является однородным. Символы в нем различаются по степени сложности. Н.А. Бернштейн предвидел это, и потому он говорил не о едином и неделимом уровне Е, а о нескольких его подуровнях: Е1, Е2 и т.п.
  Деление символического уровня Е на подуровни неизбежно будет достаточно условным. Предпримем же такую попытку, памятуя о том, что и другие способы подобного деления имеют право на существование.
  В первую очередь, каждого человека заботят те символы, которые касаются непосредственно его самого. Эти символы образуют ближайшее феноменологическое поле индивидуума, они почерпнуты из его непосредственного чувственного опыта. Обозначим этот подуровень как Е1.
  Подуровень Е2 охватывает те символы, которые, собственно, и делают данного человека членом этноса. Это – наличные символы этноса, содержательная сторона его информационного поля. Ни один человек не способен держать в своей голове все эти символы целиком, но в большей или меньшей мере они являются достоянием каждого. Таким образом, подуровень Е2 составляет ту нейропсихологическую основу, на которой строится этническая идентичность индивидуума.
  Человек, у которого в наибольшей мере развит подуровень Е3 (предположим, что он отвечает за те символы, оперирование которыми доступно только небольшому кругу лиц или даже только одному человеку) – это ученый, изобретатель, инженер; его развитие объективно превышает уровень развития того, у кого преимущественно развит подуровень Е2, начиненный общедоступными в данном этносе символами. Но харизматической личностью ученый, изобретатель, исследователь никогда не станет.
  Разумеется, содержание подуровней Е2 и Е3 не есть нечто постоянное. Достижения, добытые (индивидуально) на уровне Е3, постепенно, в некоторой части своей, становятся общим достоянием и переходят таким образом в содержание подуровня Е2. Но это длительный процесс, и не всегда он успешен.
  Опять-таки, человек, имеющий преимущественное развитие уровня Е3, не обладает монополией на то, чтобы пополнять информационное поле этноса. Этим, в большей или меньшей степени, занимаются все. Теоретически, ни один жест и ни одно слово любого человека, адресованное кому-либо, не пропадает бесследно. Но преобладающий уровень Е3 так же, как и в предыдущем случае, выводит эту способность на качественно иной уровень.
  Таким образом, если (в пределах принятой здесь классификации) этническая идентичность выражается в количественной роли подуровня Е2 в символическом уровне, то личная идентичность суть результат качественного распределения моторных уровней, и в особенности подуровней высшего, символического уровня Е.
  Харизматичность – удел тех, у кого резко доминирует подуровень Е2. Его, этого человека, влекут символы, доступные массе, символы, выражаясь словами К.-Г. Юнга, архетипические. И чем большее преобладание показывает этот уровень, тем выше харизматичность (или, если угодно, пассионарность). Если же на эту моторную структуру налагается еще сила и подвижность нервных процессов индивидуума, – пассионарность выступает во всей красе.
  Обратимся к примеру. В конце 80-х годов прошлого века в нашей стране было немало заметных фигур; возьмем две из них – академика Андрея Дмитриевича Сахарова и политика Бориса Николаевича Ельцина. Оба они были весьма деятельными людьми (если говорить об «энергии»). Оба – широко известны. Кто из них обладал более высоким интеллектуальным развитием? Очевидно, Сахаров: Борис Ельцин, при всех его достоинствах, все-таки не академик и не «отец водородной бомбы». Но мог бы Сахаров стать харизматичной фигурой и национальным лидером? Никогда: он был уважаем, но массе непонятен. Другое дело Ельцин. С его опорой на известные массе символы он мог стать национальным лидером – и стал им. Он приобрел при этом все качества пассионария, и сохранял их какое-то время, пока известные обстоятельства не подорвали его физические силы.
  Таким образом, человек, у которого решительно преобладает подуровень Е2, это – пророк, полководец, трибун. Он способен вести за собой массу.
  Человек, у которого преобладает подуровень Е3, в крайнем, анекдотичном своем выражении – рассеянный и комичный чудак-профессор из околонаучного фольклора. Никакую массу он за собой повести не сможет, ибо его идеи социуму непонятны, а понятны они только десятку-другому таких же интеллектуалов, как он сам.
  Но если для представителя элиты преобладающий подуровень Е2 есть по определению предпоследняя ступенька в развитии (притом что последняя – вот она, на виду), то для «среднего» представителя этноса преобладание уровня Е2 – вещь красивая, но малодоступная. И харизматический лидер маячит у него перед глазами, как обожествленный символ.
  Индивид с преобладающим подуровнем Е2 зависит от своей этнической идентичности, как никто другой: вне своего этноса он – никто.
  Индивид с преобладающим подуровнем Е3 находится выше всякой этнической идентичности.
  Вождь – всегда порождение своего этноса. Ученый – всегда, в большей или меньшей мере, космополит.
 Таким образом, качественные различия между выдающимися личностями, имеющими разную направленность, приобретают реальное выражение при дальнейшем развитии системы уровней моторного построения, разработанной в свое время Н.А. Бернштейном.

9. Динамика пассионарности этноса и моторные инверсии

  Теперь поговорим о пассионарности второго типа, пассионарности массовой, этнической. Она отнюдь не состоит в причинной связи с «достаточным процентом» пассионариев первого типа в данном этносе. Главный интерес представляет даже не сама пассионарность как таковая, а ее динамика во времени: наличие пассионарности у данного этноса в один исторический этап и ее истощение – в другой. И для того, чтобы понять механизм этого пассионарного истощения, следует еще раз обратиться к понятию инверсии – и на этот раз речь идет об инверсии моторных уровней. По мнению Н.А. Бернштейна, если в некотором двигательном акте принимают участие сразу несколько уровней (а так почти всегда и бывает), то один из них (высший по рангу, наиболее эволюционно молодой) становится ведущим, и только он действует на осознанном уровне; остальные же работают неосознанно и выполняют функцию технических фонов. Так оно, в идеальном случае, и происходит. Например, человек идет куда-либо по дороге; он осознает свой маршрут и пункт своего назначения (уровень С). Но он при этом не осознает, какие мышцы и в каком порядке ему приходится напрягать (уровень В), и как поддерживается тонус его тела (уровень А). В идеале – так. Но дело-то все в том, что жизнь состоит не из одних только идеальных случаев.
  Изучая моторную активность человека, мы обнаруживаем интереснейший факт, позволяющий по-новому взглянуть на природу человека.
  Мы уже знаем: нередко случается, что моторные уровни претерпевают инверсию: высший уровень начинает работать в качестве фона, неосознанно; нижележащий же начинает осознаваться, занимая (вторично) ведущую позицию. Данная особенность моторики и есть то, что отличает живого человека от совершенного в своем роде, но неживого движущегося механизма.
  Наша жизнь сплошь пронизана подобными инверсиями. Они формируют особенности нашей личной жизни, проникают в культуру; например, на них в значительной мере базируется искусство, в особенности искусство современное. Так, в полотнах экспрессионистов главное средство эмоционального выражения – графический эквивалент моторных автоматизмов, который приобретает ведущее значение (инверсия Е2-В).
  Инверсии проявляются во всевозможных неврозах. Например, «характерный мышечный панцирь», описанный Вильгельмом Райхом, суть не что иное, как инверсия символов (как правило, подуровня Е1) в низший моторный уровень А, ведающий тонусом мышц (инверсия Е1-А). Нарушения мышечного тонуса приобретают при этом самодовлеющее значение, и разрешение их снимает всю проблему. Инверсии, как уже говорилось выше, представляют собой универсальный механизм. Мы не будем занимать внимание читателя перечислением всех возможных примеров подобных инверсий. Скажем еще только, что вся проективная психология базируется на этом феномене.
  Именно инверсии и составляют суть динамики пассионарности; благодаря ним динамическая составляющая этнической идентичности приобретает, так сказать, плоть и кровь. Субъекты, составляющие молодой этнос, не инверсированы, вернее сказать, инверсированы слабо. Для них высшей из возможных является символическая деятельность, и она подчиняет себе все остальное. Пусть в каждой индивидуальной моторной структуре символическая деятельность выражена не особенно сильно, но она представляет собой главное. Иными словами, иерархия моторных уровней сохраняет у молодых этносов первоначальную правильность; в ней мы находим отношения, свойственные ордеру. Инверсии, в массовом количестве, появляются потом.
  Это не значит, конечно, что в молодом этносе инверсии отсутствуют совсем. Без инверсий человека просто нельзя представить. Он превратится в «моторного робота», лишенного каких либо именно человеческих свойств.
  Уровень Е2 для массового человека в пределах молодого этноса проявляется прежде всего в религиозных верованиях, обычаях, традициях и других подобных формах общественного сознания. Ощущая себя их носителем, он видит высший смысл своего существования именно в них.
  Появление инверсий можно связать главным образом с тем, что информационное поле этноса (единственная опора разума каждого отдельного человека) развивается до некоторой критической величины; оно перестает умещаться в головах, новая («актуальная») информация получает примат над старой, и тут уж мы точно наблюдаем некоторый переход «количества в качество». Информационное поле этноса перерастает своих носителей. Символический уровень обращается «вниз», и действие его начинает влиять на нижележащие уровни. Вместо пассионарности появляется эгоцентризм. И весьма уместно на этом фоне звучат рассуждения Эриха Фромма о «больном обществе», о «патологии нормы».
  Современное общество инверсировано в значительной степени. И старость этноса проявляется именно в этом. Вера сменяется суеверием (инверсия Е2-Е1 или Е2-D), люди оказываются поражены огромным количеством неврозов и психосоматических страданий. Это является реальной расплатой за большую перегруженность информационного поля этноса. Можем ли мы представить себе монгольского воина из батыевой орды на кушетке психоаналитика? У него и потребности-то такой, по определению, возникнуть не могло.
  Инверсия представляет собой не только и не столько внутриличностую особенность. Инверсивность индивидуумов в массе является важнейшим показателем, характеризующим данную общественно-историческую общность людей. Инверсированные личности преобладают в обществах, претерпевающих упадок. Напротив, в пассионарных обществах инверсии являются скорее исключением, чем правилом. Поэтому и этническая идентичность приобретает в тех и других обществах разное качество: в «старых» этносах чувство этнической идентичности размывается, получает распространение космополитизм.
  Таким образом, мы получаем инструмент, позволяющий нам в последующем оперировать с понятием «пассионарности» и с толкованием личной и этнической идентичности уже не вслепую, а с опорой на стройную концепцию моторных уровней, оставленную нам Н.А. Бернштейном. Вместе с тем, следует помнить, что инверсия, по определению, представляет собой системный механизм, и поле действия этого механизма значительно шире, нежели даже моторная схема Бернштейна. Инверсия, применительно к человеку, не признает междисциплинарных границ. Строго говоря, в бытии человека мы обнаруживаем инверсии всюду. Примеры инверсий можно перечислять бесконечно, но в одном своем аспекте они, безусловно, показывают нам реальную подоплеку таких явлений, как этническая идентичность и пассионарность.

10. Выводы

1. Исследование личной и этнической идентичности, чтобы быть адекватным, должно производиться на междисциплинарной основе.
2. Этнос составляет базу для человеческой идентичности, пассионарность раскрывает ее динамические характеристики.
3. Этнос как социальное явление реализуется в существовании общего информационного поля для всех его членов, на базе чего и вырабатывается этническая идентичность.
4. Личная пассионарность (харизматичность) реализуется в инстинктивном подражании лицу, воспринимаемому как доминантное в пределах данного этноса или включенной в него общности (группе или популяции).
5. Базу для исследований этнической идентичности составляет иерархическая структура человеческой активности.
6. Иерархическим уровням человеческой активности присуще свойство инверсии, то есть частичного изменения внутреннего порядка в иерархии.
7. Иерархия человеческой активности строится по ряду принципов, некоторые из которых допускают инверсию, а некоторые – нет.
8. Личная идентичность и личная пассионарность раскрываются в особенностях индивидуального профиля активности субъекта.
9. Динамика пассионарности внутри этноса и «старение» этноса связаны с прогрессивным накоплением информации в совокупной информационном поле этноса. Такое накопление приводит к нарастающей роли инверсий активности в популяции.
10. Качественная сторона этнической идентичности определяется количеством инверсий активности у лиц, входящих в состав этноса.

ПРИМЕЧАНИЯ


Лекторский, В.А. Возможна ли интеграция естественных наук и наук о человеке? [Текст]/В.А. Лекторский. − «Вопросы философии», 2004. − N3 − С. 44-50.
Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли/Л.Н. Гумилев. − М.:АСТ,2004.− 560 с.
Кузьмин, А.Г. Пропеллер пассионарности, или теория приватизации истории /А.Г. Кузьмин. − http://www.zlev.ru/37_10.htm
Лурье, Я. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева/Я. Лурье. − http://scepsis.ru/library/id_87.html
Рыбаков, Б.А. О преодолении самообмана. По поводу книги Л.Н. Гумилёва «Поиски вымышленного царства»/Б.А. Рыбаков. - Вопросы истории, 1971, №3. - С. 153-159.
Клейн, Л.С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л.Н.Гумилёва/Л.С. Клейн. − «Нева», 1992, №4. − С. 228-246.
6Янов А. Учение Льва Гумилева /А. Янов. − http://www.scepsis.ru/library/id_837.html
7 Фрумкин, К.Г. Пассионарность: приключения одной идеи/К.Г. Фрумкин. − М.: ЛКИ, 2008.– 224 с.
Лебон, Г. Психология масс/Г. Лебон.– Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000. – С. 127.
Вернадский, В.И. Научная мысль как планетное явление/В.И. Вернадский//Размышления натуралиста. Книга 2. – М.: Наука, 1977. – 192 с.
Бромлей Ю. К вопросу о сущности этноса/Ю. Бромлей//Природа, 1970, №2. – С. 51-53.
Бромлей Ю. К вопросу о сущности этноса/Ю. Бромлей//Природа, 1970, №2. – С. 55.
Бехтерев, В.М. Бессмертие человеческой личности как научная проблема. − http://www.i-u.ru/biblio/archive/behterev_bessmertie/
Выготский Л.С. Психология /Л.С.Выготский.. − М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. – С. 125, 146-153.
16 Лебон, Г. Психология масс/Г. Лебон.– Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000. – С. 169.
Милграм, С. Эксперимент в социальной психологии/С. Милграм. – СПб.: Питер, 2000. – 336 с.
Богданов Я.В. Типология личностей Л.Н. Гумилева с позиций концепции акцентуации личности/Я.В. Богданов//Вопросы эпилептологии и психиатрии − http://psychosphera.boom.ru/Public/Kirov/bogdanov-gum.htm
Коваленко, М.И. Пассионарность как психологический феномен/М.И.Коваленко. − http://www.kulichki.com/~gumilev/debate/Article13.htm
Леонгард, К. Акцентуированные личности/К. Леонгард. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. – 448 с.
Личко, А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков/А.Е. Личко//Психология индивидуальных различий. Тексты / Под ред. Ю.Б.Гиппенрейтер, В.Я. Романова. − М.: Изд-во МГУ, 1982. − С. 288-318.
Зимина, И.С. Пассионарность личности в научно-педагогическом исследовании/И.С. Зимина. – http://www.rusnauka.com/PNR_2006/Pedagogica/4_+zimina.doc.htm
Бернштейн, Н.А. Физиология движений и активность/Н.А. Бернштейн. – М.: Наука, 1990. – 496 с.
Мира-и-Лопес, Е. Графическая методика исследования личности /Е. Мира-и-Лопес. – СПб. : Речь, 2002.– 151 с.
Лосев А.Ф. Философия имени/А.Ф. Лосев//Самое само: Сочинения. — М.: ЭКСМО-Пресс, 1999. — С. 29-204.
Коренкова, Н.Е. Психомоторика в структуре интегральной индивидуальности человека/Н.Е. Коренкова, Ю.Н. Олейник//Психологический журнал, 2006. – Т. 27, №1. − С. 54-66.
Юнг, К.Г. Божественный ребенок. Аналитическая психология и воспитание/К.Г. Юнг. – Сб.: Пер. с англ. – М.: «Олимп»; ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. – 400 с.
Райх, В. Анализ характера: Пер. с англ. Е. Поле. − М: Апрель Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2000. − 528 с.
Фромм, Э. Здоровое общество. Догмат о Христе/Э. Фромм. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. – 571 с.
Военный университет
Общественный совет при МО РФ
105064, Москва, а/я 360 Телефон: (495) 662-67-67 / Факс:(495) 662-67-68
E-mail: info@naukaxxi.ru